«Другая жизнь»

Захарова Анастасия Аркадьевна и семья

Номинация – «Особое мнение»

«Монолог»

«….для таких, как она , у нас есть прекрасные интернаты. Женщина, зачем вам это? Аутист. Умственная отсталость. Это же всю жизнь перечеркнуть… Молодая ещё, родите себе «здорового»….

     Дорога в горы по серпантинной дороге вымотала окончательно — голова гудела, уши закладывало, а палящее греческое солнце окончательно лишало способности мыслить. Стоя перед тяжёлой входной дверью монастыря Панагия Палиани, я не испытывала ничего. Ничего , кроме боли и ненависти. Всё, что так долго втаптывалось, затиралось, заталкивалось в самые дальние углы памяти внезапно выскочило, словно голодная дворняга из тёмной подворотни. 

— Пойдём, дочь. Надо идти. 

Она меня не слышала. Точнее… слышала. Но не понимала — отрешённо глядя куда-то вдаль, неловко кружилась в неведомом танце, изредка встряхивая руками, будто пытаясь сбросить налипшую паутину. Я молча взяла её за руку и вошла в открывшуюся со скрипом дверь. «Надо же … Монастырь…» — с улыбкой подумала я. Это было больше похожее на большой деревенский двор. Белые стены невысоких домов, плотно прижавшихся друг к другу своей бугристой поверхностью , небольшие окошки с аккуратными ставнями, беспорядочно стоящие в кадках цветы, и кошки — множество разномастных, больших и маленьких, но одинаково худых кошек не спеша бродили, ища прохладный тенистый закоулок. В монастыре было тихо , ничего не нарушало хрупкого равновесия времени и природы, и только безмолвные, бестелесные тёмные тени монашек изредка мелькали в дверных и оконных проёмах. Никого не было — жара и крутая горная дорога не способствовали потоку туристов, но мне это было на руку — в таком месте очень хотелось побыть наедине с собственными мыслями. 

— Пойдём, дочь . Нам нужно найти его. 

— Найти его.

  Её лишенный эмоций голос звучал ровно, обрывками услышанных фраз — словно эхо. 

— Да. Мы должны найти дерево, внутри которого спрятана чудодейственная икона — помнишь, я рассказывала тебе о нем?Говорят, это самое удивительное дерево на свете.

  Не спеша, держась за руки, мы шли по изъеденной веками , местами поросшей мхом брусчатке. Кошки кружились у ног дочери, пытаясь погладить головы о её ноги , а она, как ни странно, спокойно шла, не пытаясь от страха забраться мне на руки — в таком сопровождении мы добрались до самого сердца монастыря. Уставшая, утомленная жарой и долгой дорогой я понимала, что увиденное , чем бы оно ни было, вряд ли сможет меня удивить. Неожиданно открывшееся моему взору зрелище на минуту лишило меня дара речи. Я видела много разных деревьев- стройные, похожие на хрупких балерин березы, исполинские дубы, от мощи которых внутри становилось необычайно тепло, грустные ивы, словно оплакивавшие несчастные истории любви … Такого же дерева я не видела никогда. Остановившись примерно в десяти шагах, я смотрела и не верила глазам — это был настоящий живой организм, впитавший в себя столько слез , боли и страданий, что это чувствовалось физически — могучий ствол ,словно переплетённые, искорёженные судорогой тела, сотни тел и ветви , похожие на изрытые оспинами, иссохшие руки, выбравшиеся из недр земли и тянущиеся к солнцу в безмолвной мольбе … Сюда много-много лет приходили люди, тысячи людей — и все они просили исцеления, оставляя здесь часть себя , словно скальпелем отсекая лишнее — увечья, болезни, немощь . И это , темное, гнетущее никуда не уходило — оно жило здесь , слышалось в шорохе листвы и тяжелом молчании каменных стен, ощущалось в невероятной, пугающей тишине и безмолвии, царящем вокруг… Воздух неожиданно стал тяжёлым, душным, наполненным отчаянием и … робкой надеждой. Сердце бешено колотилось, дышать стало трудно — обездвиженная, я стояла, не в силах шелохнуться , слёзы градом лились по щекам, реальность вокруг растекалась акварелью, и лишь она, живущая в своём мире, моя дождливая девочка, ходила вокруг векового исполина, улыбаясь и тихо бормоча под нос нечто несвязное. 

— Калимера. 

Я обернулась. Худая женщина, одетая с ног до головы во все чёрное, приветливо улыбнулась и  кивнула головой в сторону домов. 

— Иди. Тебя ждут.

Отчего-то это не казалось странным — я словно знала, куда идти и зачем. Не было страха или смущения — происходящее казалось абсолютно закономерным. И, самое главное, я чувствовала — это именно то, зачем я сюда пришла, хотя и понятия не имела, что же это… Дверь — тяжёлая, грубо сколоченная из нетесанных досок, открылась на удивление плавно и беззвучно. В прохладном сумраке маленькой комнаты был едва различим тёмный силуэт.

— Входи, милая. Я давно тебя жду. Уже все тебе приготовила.

  Вой. Не стон. Не плачь. Не рыдания — нечеловеческий вой вырвался из моей груди, ноги подкосились и я почувствовала, как медленно сползаю вниз, на холодный пол.

— Матушка… Матушка… почему я ????? За что??

  Я уткнулась в её худенькое, пахнущее ладаном и старыми книгами плечо.

— Тише, милая, тише. Почему ты так плачешь? Она жива. Здорова. Она умеет улыбаться.

— Но она…. она….

   Мой хриплый голос срывался. Казалось здесь и сейчас я наконец смогла признаться себе главном, в том, что я отчаянно отвергала с того момента, когда впервые взяла ее, маленькую , синюю, родившуюся на месяц раньше срока, на руки. Внутри меня будто что-то ломалось , и это что-то , хоть и невесомое, было тверже костей.

— Она не такая, как все… Матушка улыбнулась.

— А разве это плохо? 

 За очками на морщинистом лице удивительно молодо блестели почти выцветшие глаза. 

— Ты ведь тоже не такая, как все — поэтому она и выбрала тебя. Запомни это, и ступай с миром. И вот. Возьми Варвару. Она тебе будет нужна. Иди, я тебя благословляю. 

     Я очнулась под деревом. Сон? Бред? Галлюцинации? В руках была икона святой Варвары и деревянный крестик, который положено было повесить среди тысяч других, висевших на искореженных ветвях удивительного дерева.

— Дочь, ты где? Доооочь!!! 

— Ты где. Где… Где…

Она сидела возле родника, бьющего прямо из невысокой скалы и стекавшего с журчанием в каменную чашу. Голова её была мокрой, на лице блуждала лёгкая улыбка, а вокруг с урчанием вились кошки. 

— Ты что делала? Ты мыла голову? 

— Мыла голову. Тася мыла голову…

Она улыбалась. На душе стало пусто и … спокойно, словно в ней воцарилось внезапно наступившее после разрушительного урагана затишье. Я подняла её вверх на руках.

— Повесь на веточку крестик. Как новогодний шарик на ёлку . Помолимся и будем ждать чуда…

— Чу-до… — эхом повторила дочь. 

   Чудо…

 Солнце клонилось к закату, мягко окрашивая облака в пепельно-розовый. За окнами автобуса проплывали охристые , выжженные, просящие влаги поля, каменистые склоны, усыпанные буйно цветущими разноцветными олеандрами. Даже сидя внутри я чувствовала запахи этой земли, слышала шорох камней, кожей , словно прикосновения растрескавшихся, сухих губ, ощущала дуновение горячего ветра. Душа моя была не здесь — она словно неслась за автобусом, бесплотная, оголенная, мятущаяся. Тело вжималось в сиденье , но мысли блуждали совсем в иных мирах. Держа на коленях непропорционально большую голову уснувшей дочки, я перебирала её ещё мокрые волосы , усмиряя непослушные пряди, и одновременно пыталась навести порядок в своей голове , хоть как-то упорядочить воспоминания о прошедшем дне, разобраться в собственных чувствах.        Горы… Монастырь… цветы…. стены… кошки… Дерево… Икона…Матушка… Матушка… 

   Воспоминания о разговоре с ней не давало мне покоя. Я понимала — что то во всем этом было странное… но что?

 —  Как ты ? — в голосе ожидавшего нас мужа явно слышалась тревога. 

 — На тебе лица нет, бледная, измученная… что случилось?

  Я не знала , что ответить. 

— Нет, всё хорошо. Просто дорога тяжёлая, устала. Но я очень рада, что поехала — знаешь, мне даже будто стало легче. Матушка сказала много правильных вещей — я об этом раньше и не задумывалась… она замечательная!

 — Сказала? — муж был явно удивлён. 

 — Матушка говорит по-английски? Или по-русски??? Как ты её поняла? 

    Только тут вдруг пришло понимание — я не говорю по гречески. Матушка не говорит по-английски, а уж по-русски и подавно… Я просто пожала плечами — сил осмыслить происходящее не было совершенно.

 Вечерело — после прогулки к морю я ощутила невероятную усталость — казалось, сон настигнет меня, едва голова коснется подушки. Дочь тоже вела себя тихо , будто всё время о чем-то сосредоточенно думала, от былой хаотичной подвижности не осталось и следа. Час уже был довольно поздний, но сон так и не шёл — мысли вихрем крутились в голове, а дочь беспокойно ворочалась рядом, негромко постанывая. 

 «Болит живот?» — Спросила я её. Ответа не последовало — впрочем, как всегда. В свои пять лет она никогда не отвечала на вопрос, что у неё болит. Да что там — она не отвечала ни на какой вопрос, максимум просто повторяя обрывок услышанной фразы.

Привычным движением я положила руку ей на голову и стала гладить мягкие завитки волос. И так же, как всегда, я ощущала удивительную невидимую связь — словно тонкие золотистые нити соединяли мою ладонь и то место на её голове, где был родничок. Да, так было с рождения — с первых дней жизни она почти не спала из-за сильнейших головных болей , мучавших её ночи напролёт. Пытаясь хоть как-то помочь, я часто бессознательно клала руку ей голову, и это ощущение незримой пуповины, словно соединяющей мою ладонь с её родничком,немного её успокаивало. И сейчас то самое чувство тепла и неразрывной связи разливалось по телу, я уже слышала мерное посапывние её маленького носа, как вдруг… Начало происходить нечто странное. Моя рука неожиданно налилась тяжестью , и стало понятно, что я не могу сдвинуть её ни на миллиметр. Оцепенение было довольно долгим — но я не чувствовала ничего , кроме легкой дрожи и нарастающего волнения. Постепенно рука начала сползать ниже — кончиками пальцев я ощущала   её выпуклый лоб, щеки, нос, подбородок, шею, рёбра, живот. В области солнечного сплетения рука замерла. В этот момент дочь перестала крутиться, вытянулась, словно по струнке и даже в тусклом лунном свете было видно, как побледнело и заострилось её лицо, а дыхание неожиданно стало ровным и глубоким. А я … Я вдруг поняла, что умираю. Сердце в одночасье стало слишком огромным и колотилось где-то в горле, мешая дышать, голову сдавило обжигающим тугим обручем, пот градом катился по лицу, заливаясь в уши, но я не могла шевельнуться… Словно кадры забытого фильма, перед глазами понеслись картины: вот очередная бессонная ночь, и она кричит от боли, заходясь уже сиплым хрипом на моих руках… Вот она истошно вопит, когда я пытаюсь подойти с ней к песочнице с детьми. Снова бессонная ночь — она в ванне и ,чтобы успокоиться , уже час молча переливает из стакана в стакан воду, глядя куда-то невидящим взглядом… Следущий кадр — мы сидим на диване — у неё очередная истерика и я просто сжимаю её в руках, не давая вырваться и убежать, и, уткнувшись носом ей в шею монотонно мычу, чтобы прекратить переходящую в рвоту истерику. Вот она стоит посреди комнаты и … душит себя до тех пор, пока не происходит непроизвольное мочеиспускание — так заканчивался очередной приступ самоагрессии. Я видела это со стороны — как если бы наблюдала через стекло, через бесчувственный объектив. Рядом с ней была я, хотя было страшно узнать себя в худой , поникшей женщине с серым усталым лицом и глазами, полными … ненависти. Ненависти к себе — за то, что не смогла родить «нормального» ребёнка. Ненависти к «добрым» людям, дающим советы, как вести себя с «невоспитанным ребёнком». Ненависти к Богу, пославшему такое наказание. Ненависти … к собственной дочери. За то, что не такая. Непонятная. Странная. Чужая… Понимание этого, так явно читавшегося во взгляде внутреннего ощущения нелюбви, отчаяния и нежелания жить в одночасье оглушило. Убило. Разорвало. Если есть на земле ад, то в этот момент я была там — в плену самых страшных, низких, мерзких чувств, которые может испытывать человек. Страх. Злость . Слабость. Неверие. И… Раскаяние. Сквозь ужас и отвращение тоненьким лучом пробивалась спасительная мысль — я все вижу!Я поняла! Я все поняла… Но только теперь стало по-настоящему жутко. Почему? Потому что я думала, что опоздала… Упустила свой, пусть , возможно и призрачный, но шанс что-то изменить. В этот момент я молила только об одном — о возможности жить дальше, чтобы открыть ей то самое , поднявшееся из глубины души и пробившее броню непонимания , чувство настоящей материнской любви.

 Рука неожиданно отровалась от её живота. Пусто. Холодно. Непонятно…

Свет. Какой ужасный резкий свет!!!! Сквозь воспалённые веки пробивался свет — наступило утро , которое упрямой струёй настойчиво вползало между глухими шторами, проливалось на подоконник, пол, кровать. И оно — безоблачное , тёплое , погожее … не радовало. Всего было слишком: слишком много света, солнца, воздуха. Я с трудом повернулась — рядом на подушке , улыбаясь, лежала дочь. Лицо её было бледным, на лбу выступала испарина, под глазами были синие круги. Но она улыбалась, а в руках крепко сжимала подаренную Матушкой иконку святой Варвары.

«Мама. Мой животик больше не болит»… Я не верила своим ушам. «Что????? Что ты сказала??????» 

 «Мой животик больше не болит» — повторила дочь, отвернулась и… уснула. В 8 30 утра. Сама. Просто уснула. Я лежала рядом и не понимала, что происходит. Ребёнок, никогда не употреблявшей слов «больше-меньше», выражавший чувства только криком, вдруг произнёс длинное предложение , употребив сравнение… Я не могла поверить, решив, что это последствие бессонной ночи и просто бред, который мне очень хотелось принять за действительность . 

  Всё, что происходило дальше, ни я, ни наблюдавшие дочь врачи объяснить так и не смогли. Почти каждый день происходил маленький шажок вперед: вот она сама подошла к мальчику на пляже . Зашла в воду. Стала вдруг говорить: «пошли купаться в море», «я хочу …», «давай вместе…» Появились и другие осмысленные фразы, жесты. А по возвращении домой, через несколько месяцев я с удивлением обнаружила, что прекратились приступы самоагрессии … Казалось бы вот оно, чудо исцеления, благодари Господа и наслаждайся чудесными переменами, но… Чем лучше становилось ей, тем хуже становилось мне. Моя вполне обычная любовь к чистоте неожиданно приобрела болезненный, маниакальный характер — я впадала в истерику при виде песчинки на входе в квартиру , капли на зеркале в ванне, неубранной кем-то в шкаф майки, а по ночам просыпалась в холодном поту при мысли о чашках, поставленных в шкаф ручками не в одну сторону. Все вещи в интерьере квартиры стали одного, темно-коричневого цвета — страшно раздражало любое мало-мальски яркое пятно, исчезли милые безделушки, цветы. Остался только старинный фотоаппарат, с которым я могла часами сидеть на диване, представляя лица людей, стоявших перед его объективом …Одеться утром стало настоящей пыткой — открыв шкаф, в котором рядами висели любимые раньше платья и юбки , я захлопывала его со слезами, влезая в ставшие «броней» одни и те же чёрные джинсы и водолазку… Но главное — общение. С каждым днём я нуждалась в нём все меньше и меньше. Необходимость разговаривать, знакомиться с новыми людьми стала для меня настоящим кошмаром. Смутное ощущение сюрреалистичности, противоестественности происходящего не покидало ни на минуту, вместе с ощущением тревоги, замкнутости и постоянного раздражения, а раздражало все: звуки, запахи, цвета, лица . Мир вокруг воспринимался болезненно остро, вызывая ненависть своими красками, движением, многолюдностью. Все перестало радовать. И , вместе с тем, огорчать. Эмоции, чувства, переживания словно отключили неведомым тумблером. Равнодушие, холодность монотонно, день за нём завоёвывали пространство в моей душе. Даже потеря отца заставила лишь ещё глубже уйти в себя, максимально ограничить контакты с внешним миром. Внутри поселилась гнетущая тишина, изредка прерываемая отвратительными всплесками раздражения. А дочь… глядя на неё, я не уставала удивляться: ей стало нравиться ходить в детский сад. Да, у неё не было друзей, но она уже мирно существовала рядом с шумным детским коллективом. В силу обстоятельств, через некоторое время её перевели в другую группу, что раньше бы грозило неминуемой катастрофой. Теперь же перемены воспринимались ей радостно — в новой группе был мальчик-аутист, для которого она стала связующим звеном между ним и остальными детьми. Саша — так звали её нового приятеля — спокойно подпускал её к себе, не уворачиваясь от бесконечных поцелуев и объятий. Они частенько сидели вдвоем в уголке, такие разные, но такие похожие… Она умела его успокоить в те минуты, когда у всех остальных отпускались руки, помогала одеваться, и даже строго отчитывала в минуты непослушания. Появился неподдельный интерес к книгам, игрушкам. И, самое главное, появился интерес к окружающему миру — она стала спрашивать: «Что? Как? Почему?» Люди, не видевшие её продолжительное время, не могли понять, что происходит — она стала совсем другой. В добавок ко всему у моего , и без того необычного ребёнка, проявились удивительные способности — оказалось, она распознаёт беременных на очень ранних сроках. Гуляя по улице, она могла запросто подойти к женщине, ткнуть ей пальцем в абсолютно плоский живот и сказать «там ребёночек», причём иногда ещё и с указанием пола. А однажды она и вовсе отказалась ехать на лошади, объяснив это тем, что «у лошадки в пузике маленький жеребёнок «, повергнув в шок хозяев, как оказалось и правда беременной лошади… Я с замиранием сердца наблюдала за разворачивающимся процессом — почти каждый день происходила крошечная перемена — во взгляде, жестах, эмоциях… Я была… счастлива? Нет. Постоянное ощущение непонимания того, что происходит со мной, затмевало радость от происходящего с дочерью. Я понимала, что мне нужна помощь. Но не знала, куда за ней идти… 

   Ирина. Она удивительным образом появилась в моей жизни тогда, когда отчаяние достигло высшей точки — просыпаясь утром, я со страхом думала о том, что предстоит прожить ещё один день. До встречи с ней я не слышала об остеопатах и тетта-хиллерах, а если бы и слышала, то вряд ли бы придала этому значение. Но сейчас, измученная незнакомыми и далеко не самыми приятными ощущениями, уже готова была принимать помощь с любой, даже самой неожиданной стороны. Такой — испуганной, нервной, потерянной, я пришла к ней, человеку, способному видеть и чувствовать гораздо больше остальных. 

 — Доброе утро. Входите, обе.

  Я нерешительно мялась на пороге кабинета. Темноволосая женщина с немного усталыми, но очень внимательными глазами тепло смотрела, словно говоря :» ты все делаешь правильно».

— Сначала девочка. Хм… Какая интересная!Ложись, малышка. 

   Дочь послушно легла на кушетку. Голова. Лицо. Грудь. Живот. Я , затаив дыхание наблюдала — она двигала рукой так же, как я в ту самую , ставшую переломной для нас ночь. Удивление мелькнула на её лице — это было очевидно , несмотря на закрытые глаза. 

— Не понимаю. Ничего не понимаю…

 Она качала головой из стороны в сторону, словно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Затем открыла потемневшие глаза и пристально посмотрела на меня. 

— Ложись. Я могу ошибаться, но похоже …

    Она не договорила. Я опустилась на кушетку, закрыла глаза. Мощная волна энергии, словно густое марево, стало медленно заполнять каждую клетку моего тела, полностью обездвиживая и погружая в самые тёмные глубины сознания. В ту же минуту я перенеслась туда, в ночь после посещения греческого монастыря. Дыхание вновь, как и тогда сдавило, сердце бешено колотилось в груди, а тело затрясло так, словно невидимая сила пыталась стащить меня на пол. Слезы потоком брызнули из глаз, словно полноводная река сквозь внезапно прорвавшиеся ржавые шлюзы… Разом навалилось все — воспоминания , переживания, страхи и боль — они буквально рвали на куски мое и без того измученное сердце. В тот момент мне казалось, что я рычу, словно загнанный зверь. Вместе со слезами и этим звериным рыком из меня выходило то, что копилось все это долгое время. Потеряв контроль над собой, собственными эмоциями, самым краем сознания я понимала — это возвращение к жизни. Я словно рождалась заново. Темнота. Провал. И снова свет. Я открыла глаза. Дочь спокойно сидела на стуле рядом с кушеткой и болтала ногами. Мой взгляд упал на часы — прошло не более 10 минут, но было чёткое ощущение, что я прожила жизнь, и не одну. Ирина сидела рядом и устало улыбалась.

— Не думала, что столкнусь с таким … я многое видела в жизни и, честно говоря, удивить меня сложно. Но… у вас , у вас двоих, получилось…

 Я попыталась сесть. Тело не слушалось — я могла только немного пошевелить пальцами рук и ног. 

— Лежи. Не торопись. Мне надо спросить кое-что.

   Я закрыла глаза, пытаясь прислушаться к собственным ощущениям. То, что творилось внутри, очень напоминало… океан. Бесконечный. Глубокий. И очень спокойный. Этим ощущением невозможно было насытиться — от страха нарушить воцарившееся в душе равновесие я боялась дышать. Слова Ирины звучали далеко и гулко, словно в густом тумане. 

— Примерно год назад в твоей жизни случилось настоящее чудо. Я не вижу, где и как это произошло, не очень понимаю, как ты смогла это сделать, но… нет ничего сильнее любви. Ты очень сильный человек. В тот день ты сделала то, что может сделать только мать — отдала своему ребёнку часть своей души. Не просто отдала — поменяла, забрав у неё то, что не давало ей общаться с внешним миром. Не зная, что с этим делать, ты оставила ЭТО себе. Ты никогда не была такой, как сейчас. Она никогда не была такой, как сейчас. В определённый момент жизни ты вернула вас к состоянию единого целого, когда ребёнок лишь зарождается внутри матери, чтобы попытаться начать все заново …

— Это возможно? 

   мой голос звучал буднично. Это был скорее не вопрос, а утверждение. В нескольких предложениях все , происходившее со мной за этот год, вдруг обрело понятный мне смысл и вполне осязаемую форму. Ирина улыбнулась.

— Но ты же здесь. И она здесь. И вы, двое, живое доказательство того, что возможно всё …

   Я знала, о чем она говорит. Даже не знала — просто чувствовала — то, что многие месяцы пугало неизвестностью, вдруг стало простым и — как ни странно — вполне естественным. Сейчас, наконец, мне уже не было страшно. 

— Теперь ты чувствуешь почти так же, как они — слишком ярко видишь, слишком громко слышишь. Боишься нового, непривычного. Но тебе проще — ты родилась не такой , ты ещё помнишь, что может быть иначе. Поэтому справишься. Благодаря этому ты теперь сможешь помогать другим — они не будут бояться тебя.  

     Я понимала, о чем она. «Люди дождя», аутисты. Я стала похожей на них, по собственному, пусть и неосознанному желанию, ради того, чтобы понять и принять своего ребёнка, чувствовать тоже , что и она. Осознав это, я почувствовала невероятную силу идти , нет, бежать дальше, и уже больше не боялась этих странных мыслей — я к ним прислушивалась. Во мне неожиданно поселилась уверенность в том, что моя девочка непременно найдёт своё место в жизни . И что я его тоже найду… 

  Я очень долго не решалась рассказать о том, что произошло — ведь история эта не самая обычная . Она не о победе над аутизмом — моя дочь и сегодня остаётся особенным ребёнком. Мой рассказ — не попытка упрекнуть медиков, возможно когда-то просто ошибочно поставивших серьёзный диагноз . И это уж точно не призыв искать пути выхода только нетрадиционными методами — наблюдение врачей, реабилитации, медикаментозное лечение — постоянные спутники нашей жизни. Это история любви, победы над собой и Веры. Веры в то, что ничего не бывает случайно, что помощь и поддержка может прийти с самой неожиданной стороны. С того момента прошло примерно три года. Дочь, которую считали «необучаемой», прогнозируя в лучшем случае домашнее обучение, в этом году пошла в первый класс. Это коррекционный класс, с адаптированной для особенных детей программой. У неё есть подруга, с которой они сидят за одной партой. И это единственный класс в школе, где дети не ссорятся и очень бережно друг к другу относятся. Она научилась общаться — да, её вопросы достаточно однообразны, речь её ещё весьма далека от совершенства, да и сверстники по прежнему считают её несколько странной. Но это не мешает ей наслаждаться жизнью — она невероятно жизнерадостный и открытый ребёнок. Я не пытаюсь найти научное объяснение произошедшему, ведь по всем показаниям , на сегодняшний день она в принципе вообще не должна даже говорить… Да и кто сказал, что в жизни все должно быть объяснимо? Единственное,чему действительно ДОЛЖНО быть место в жизни — это пониманию, что пока мы живы, нельзя отчаиваться и опускать руки — многое можно преодолеть или просто принять и идти дальше. Время все расставило на свои места — сегодня, наконец , рядом с нами врачи, педагоги — те самые люди, которым я могу доверять, и наш общий ежедневный труд, поиски новых путей — однажды , я уверена, это непременно даст свои плоды. Если же говорить обо мне… Перемены коснулись и меня.      

    Примерно год назад, неожиданно для себя, я стала писать стихи. Я не всегда понимаю , как это происходит — очень часто у меня бывает ощущение, что я просто ловлю кружащие вокруг меня , взявшиеся из ниоткуда мысли . Иногда это собственные эмоции , которые долгое время не могли найти выход и вдруг, неожиданно, в один короткий миг просто оформились в моей голове в несколько строк, вместив в себя сразу все — оказалось, что мне писать легче, чем говорить. Стихи стали моей аутопсихотерапией — в них я заново училась говорить о том, что чувствую, переживала юношеские неудачи, предательство, измену, неудавшийся первый брак — и отпускала это, с каждым написанным словом словно возвращаясь к себе, прежней. Именно в стихах, спустя примерно год после смерти отца, я смогла наконец проститься с ним и принять его уход. 

  С того момента, когда внутренние переживания обрели форму слов, я начала чувствовать себя гораздо спокойней и увереннее. Оказалось, что открывая миру себя , ты делишься на части и тебя становится больше, а понимание того, что твои мысли и чувства близки другим людям , лечит лучше любых таблеток. И да. Уже год, как наша семья стала больше. Намного больше — почти на 300 человек. Жизнь подарила нам знакомство с удивительными ребятами «Лицом к миру» — организацией, объединяющиеся семьи людей с ментальной инвалидностью, которые после первой встречи стали нашей семьёй. Большой, любящей, слегка сумасшедшей — такой , какой и положено быть семье. Особенные люди. Особенные дети. Особенные родители, каждый день доказывающие миру, что Любовь — настоящая, искренняя, способна творить подлинные чудеса. Они знают, каково это — завоёвывать холодный, равнодушный мир добротой и улыбкой, и я учусь у них — каждый день своей жизни. Учусь просыпаться счастливой, просто потому, что наступает утро. Учусь радоваться самым маленьким приятным сюрпризам, которые преподносит судьба. Учусь прощать — просто потому, что жизнь слишком короткая , чтобы тратить время на обиды. Учусь любить людей «оптом», в виде человечества … оказалось, что То Самое Настоящее, которое постепенно стирается из нас, погрязших в вечной гонке за 

призрачными , никому не нужными идеалами и бесконечном выяснении отношений , нашлось в сердцах этих удивительных, «солнечных» ребят. Иногда я думаю о том, что бы могло случиться с ними, если бы их родители в какой-то момент, под давлением «доброжелателей» или эмоций испугались того, что придётся идти по особенному, неизведанному пути. Если бы они побоялись осуждения и насмешек, ярлыков, которыми так любят награждать знатоки. Если бы решили, что в «прекрасном интернате» их детям будет лучше, чем дома. Если бы они не поверили. Не поверили в своих детей. В себя. В то, что Господь за какие-то заслуги выбрал именно их, подарив необыкновенного ребёнка.  

    В мире очень много людей. У них абсолютно разные лица, тела, сердца… Кто-то, пройдя долгий путь, готов принимать человека таким, какой он есть, без советов, осуждений и условий. Кому-то не хватает жизни, чтобы понять это. Есть же поистине уникальные люди, которые рождены любить — без вопросов и оговорок. Их не зря называют особенными — уметь так искренне чувствовать — великий дар. Найдя свой путь , я осознала , что главной моей ошибкой была попытка ответить себе на вопрос «За что?» . Сегодня, осознав, «для чего?», «почему?» и «зачем?», имея возможность близко общаться с необыкновенными ребятами, я чувствую себя на своём месте и, наконец, понимаю , что счастье может быть разным. Теперь я с полной уверенностью могу сказать, что знаю — жизнь с особенным ребёнком может быть по-настоящему полноценной. Да, в ней не будет простых решений, предсказуемых событий и стабильности, но… Выбор есть всегда — отказаться сразу от борьбы, полагая, что у тебя не хватит сил и терпения , или же пытаться — несмотря ни на что, просто понимая, что иначе — нельзя. А наградой за это будет понимание того, какой огромный и удивительный мир внутри людей, так не похожих на нас. Сегодня, держа в руке ладошку своей дочери, я твёрдо иду по выбранному мной пути. Я — мама особенного ребёнка. И я горжусь этим.

— [Анастасия Захарова, мама]